ПАРТИЯ
ИСТОРИЯ
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"

СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

Последнее слово Коноплянниковой З.В. на суде

1906 г.

Я, член ПСР, в настоящий момент член летучего боевого [отряда] Северной области ПСР убила Мина. Причины, побудившие меня к этому акту, следующие: я думаю, всем памятны декабрьские дни в Москве, где Мин и Риман действовали так, как если бы это была неприятельская страна. Не буду об этом много говорить. Много об этих днях говорилось и писалось в газетах и журналах, и уже специально по этому поводу написаны книги. Тысячами считали убитых в Москве. За что собственно убивали московский народ? З то, что измученный в невежестве, в нищете, обманутый Манифестом и всей провокационной политикой правительства рабочий народ поднял знамя восстания против своих вековых угнетателей и притеснителей. Я убила Мина как убийцу восставших борцов за свободу, как убийцу тех невинных, кровью которых были залиты улицы Москвы.
В мирное время Мин занимался воспитанием солдат. Он старался как можно ближе и теснее сойтись с солдатами, непосредственно влиять на них и возбуждать в них чувства рабской покорности и животной преданности к преступному правительству. Таким образом, он продолжал воспитывать в них будущих братоубийц, отцеубийц. Я убила Мина как командира Семёновского полка, воспитывающего крестьян – солдат в духе активной неприязни к народному освободительному движению.
Во время допросов меня спрашивали – кто дал нам право убивать? Как член партии социалистов – революционеров я отвечу то же, что говорили и до меня товарищи: Партия решила, что на белый и кровавый террор правительства [надо] отвечать красным террором. Террор в партии вынужден правительством. Террор партии породило само правительство.
А как выходец из народа происхождения я немудрёного; отец – солдат, мать – крестьянка, и я спрошу вас языком самого народа: а кто вам дал право веками держать вас в невежестве, в нищете, в тюрьмах, ссылать в ссылки и на каторги и расстреливать десятками и убивать тысячами. Кто вам дал на это право? Вы сами его захватили по праву сильного, санкционировали его вы же выдуманными законами, а попы вам это право освятили. И вот теперь идет новое народное право, которое, безусловно, справедливее вашего безчеловечного права. Вы объявили этому грядущему праву борьбу не на жизнь, а на смерть. Вы отлично знаете, что с гибелью своего безчеловечного права погибнете и вы, питающиеся им, как шакалы падалью. И мы, вышедшие из народа, мы, борцы за народную свободу, чувствуем в себе силу и право бороться с вами, представителями самодержавного и бюрократического произвола, с оружием в руках за наше новое грядущее право.
Я окончила учительскую семинарию, и меня отправили в один из уездов Лифляндской губернии. Проработав там год, я перевелась в земскую школу Петергофского уезда Петербургской губернии. Условия здесь были таковы: перед школой жил жандарм, позади школы жил урядник, на соседней горе – поп, рядом с ним – псаломщик, и все четверо писали на меня доносы. Заведу ли я беседы и чтения для народа невинного характера, псаломщик доносит инспектору, что учительница занимается сторонними школьными занятиям беседами и толкованиями. Поп пишет по своему ведомству, что учительница секты насаждает, толстовщину распространяет, юношество развращает. Займусь ли народными спектаклями, сразу пишут доносы урядник и жандарм. Всё это происходило лет пять тому назад. По доносам меня вызывали то инспектор, то училищный совет, то сам губернатор. Два с лишним года я проработала в этом «богоспасаемом» селе. Наконец, училищный совет выкинул меня из учительства. Я убедилась в следующем: я не могу делиться с народом даже теми скудными знаниями, какими я сама обладаю, и уж тем более я не могу открывать ему глаза на его собственное положение, я не смогу указать ему на настоящие причины его бедственного положения… Я видела, что при таких условиях нечего и думать о гармоничном духовном развитии человека, как тому учит нас педагогика, я видела необходимость прежде всего создания таких условий, при наличии которых можно было бы мыслить о всестороннем развитии человека. И я поняла, что сама жизнь толкает к необходимости борьбы с правительственной самодержавной тиранией и деспотией. И я стала революционеркой…
…Под влиянием тюрьмы и гонений со стороны правительства революционный дух во мне окончательно окреп. Я ясно видела, что вся история русского народа – это одна кровавая летопись. Я осознавала, что самодержавная и бюрократическая надстройка держатся только благодаря насилию со стороны власти, благодаря постоянно практикуемому белому и кровавому террору. И я самой жизнью пришла к следующему убеждению: ничего нельзя создать нового, не разрушив старого. Если идеи штыком не поймаешь, то и штыки идеями не отклонишь! И я стала террористкой.
Самодержавный и бюрократический режим дышит на ладан. Уже пораженные во время безрассудной японской войны показало, что его песенка спета. Октябрьская забастовка рабочих ещё более напугало правительство. Чтобы как – то умиротворить страну, правительство заявило, что вводит в жизнь узаконенные свободы. При этом, давая одной рукой свободу, другой посылает по всей стране карательные экспедиции, по деревням, по городам, устраивает кровавые погромы.
Опять свинцовые тучи репрессий повисли над страной. Но народ не успокаивался, и правительство решило на подпорку подгнивших основ создать и созвать Думу. Но ни организация чёрной сотни, ни гнусные каверзы и подвохи правительства не привели к тому, чтобы созвать Думу консервативную, монархическую. Дума созвалась либеральная. Правительство долго терпело критику, но когда левые думцы решились обратиться к народу с обращением, подтверждающим принцип принудительного отчуждения частно – владельческой земли, правительство не выдержало, и Думу разогнали. Опять начался период репрессий, но это уже напрасные потуги. Никакими репрессиями, ни арестами, ни тюрьмами, ни ссылками, ни каторгами, ни виселицей, ни расстрелами, ни карательными экспедициями, ни погромами не остановить поднявшегося народного движения.
Вы меня приговорите к смерти. Но где бы мне ни пришлось умереть, я умру с одной мыслью: прости, мой народ! Я могла тебе дать только одну жизнь! Но я умру с полной верой в тебя и в то время, когда для тебя взойдет солнце свободы!