ПАРТИЯ
ИСТОРИЯ
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"

СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

О единстве партии

(Речь т. Штейнберга, произнесенная на VII-м Совете Партии)

Товарищи! За 4 дня заседаний Совета партии сегодня я впервые услышал настоящее и искреннее слово со стороны Ц. К. партии. Это была речь т. Г. Никто из докладчиков Ц. К. не смог подняться выше политических или фракционных позиций. Т. Р. отделался от всех жгучих вопросов самой доподлинной мертвенной канцелярской отпиской, а т. 3.—в погоне за каким-то миражем „престижа власти"—далее не хотел отвечать на вопросы. Я думаю, что такое отношение членов Ц. К., смешивающих Совет Партии, то есть всю партию, с отдельными неудобными им членами Совета, произвело в этом зале тяжелое впечатление на всех нас, без различия фракций. Они забыли, что не т. Д. или т. Ш. они отвечают, а всей партии, в миниатюре присутствующей в этом зале.
Т. т., я видел не раз как на немецких партейтагах делал отчет о государственной деятельности наш старый и непревзойденный учитель - парламентарий Август Бебель. Я видел, как в позе полуучителя, полуученика он стоял перед съездами с преобладавшими лицами партийной молодежи—ибо партейтаги с каждым годом освежались в своем составе—и как он полно, искренно и без утайки перед НИМИ отвечал.
Вчера один докладчик Ц. К.—в заключительной речи по ответственному вопросу нашей эпохи—счел себя вправе не давать ясных ответов ни на один вопрос, счел себя вправе быть только осторожным и остроумным. Я бы его понял, если бы он заявил, что в вопросе о перемирии, о Стокгольме, о борьбе с властью он связан разными ответственностями, но этого он не заявлял, а старался разными словесными кружевными способами от всех вопросов отделаться. И это было тяжело слышать от нашего общего не только вождя, но и близкого друга, который, даже находясь наедине с партией, приходит к ней с закрытыми устами.
Кто знает, соберется ли еще до Учредительного Собрания наша партия вместе, и будет ли Учредительное Собрание собрано вообще— и наш долг договориться до конца.
Было печально слышать вчера, как т. Р.—при заявлении моем о левом течении—вскочил и крикнул, что он не хочет знать никаких левых групп, а сам на завтра пошел основывать другую (правую) группу членов Совета.
Вообще это стало уже официальной болезнью партии, что она панически боится левого течения. Т. Р. и все другие не понимают, что это было бы несчастьем для партии, если бы у нас не было течения мысли. Мы загубили бы ее в самом начале, если бы признали, что она обладает заранее какой-то от Бога данной ортодоксией, что на место свободных политических исканий она может поставить какие-то отточенные, мраморные, умственные изваяния.
Будем учиться у наших товарищей на Западе. Разве десятками лет германская социал-демократия не имела рядом с Бебелевским „болотом" и двух крыльев— правого с Фольмаром и Бернштейном во главе и левого с Розой Люксембург и Либкнехтом во главе? Разве не в пределах единой партии существовали и официальный хранитель партийной линии—Neue Zeit и Vorwаrts, и журнал „Socialistische Monatshefte" и газета „Leipziger Volkszeitung“?
Больше того: они иногда голосуют с разными париями: с большевиками и с с.-р-ами. А мы—исконные защитники свободы мысли, ЛИЧНОСТИ и коллективности— хотим заткнуть пути всяких родников живого творчества. И это хваленое единство партии не приводит ли нас к тому, что мы—еще не износивши сапог подполья—успеваем выдвигать из своей среды Мильеранов и Брианов. Я скажу так: дайте нам хоть десяток лет развратиться в открытой политической борьбе и потом лишь докатиться до Брианов. Если начинать, то будем начинать уж лучше с Жоресов.
И так как в партии утверждается неприязненное отношение к чужой мысли, то она же не умеет и бороться идейно с этой мыслью. Вчера т. Ч., а сегодня т. Г. резкими, недопустимыми словами бичевали отступление от той политической линии, которая им кажется правильной. И в поисках аргументов они слишком легко идут по пути ярлыков и словечек. Посмотрите, с какой легкостью они раздают, направо и налево клички „анархо-большевиков“ и «максималистов». Они не могут не знать, что эти слова затасканы, запачканы улицей и бульварной прессой, что за этими словами кроется миллион понятий, что это уже стало бранными кличками, а не политическими понятиями. И так как это—бранные клички, то они сливаются уже с другими, с словами „жид“ или „германский агент“, которые опять заменяют политическую мысль стихийной дракой.
Надо быть осторожными. Старые товарищи лучше меня знают, что „московская оппозиция" 1906 г. из организационных расхождений была переведена в русло теоретического максимализма. Кто виноват был в потере и гибели многих п многих лучших из нас? Только революционное высокомерие ортодоксов и отсутствие политического такта, которые воцаряются у нас и сейчас.
Как может не быт разных течений у нас, во время войны и революции, когда во всех партиях Европы и даже в партиях нейтральных стран есть и большинства н меньшинства? Разве откол левого течения, к которому многие тут в зале стремятся, в чем-нибудь спасет остаток партии? Ведь идейная дифференциация начнется немедленно и там, в этом остатке. И что же, при всяком новом размежевании и почковании вы опять будете откалывать, опять прятать какой-то правоверный остаток в четырех стенах партийной кельи? Вы будете дробиться и дробиться, вы будете чисты и добродетельны, как весталки, но и как весталки бесплодны.
Вчера т. Б. говорила о гибели „родной атмосферы" в нашей партии. Да, это больно, но неизбежно, вероятно, в такой стихийно пухнущей партии, как наша.
Но у нас гибнет и другое: уважение к идейной мысли в партии, к бьющим из-под земли новым зеленым всходам. На молодых и свежих накидываются так, легко со всем авторитетом и возраста и опыта и талантов, забывая, что будущее партии зависит главным образом от партийных новых течений.
Посмотрите, как вы не умели идейно убеждать в „Деле Народа" товарищей. Ведь, характерно, что в нем не было ни единой статьи, в которой происходило серьезное идейное размежевание с нашими „левыми" или „правыми". Только в „отделе печати", который единственно велся с „изюминкой", с несколько легким настроением раздавались направо и налево патенты на правоверность. Клички „анархо-большевик" или «социал-патриот» так и летают в воздухе в той самой газете, которая так редко обнаруживает устойчивость мысли. Разве круги партии что-нибудь знали из „Дела Народа" о том, почему официальная линия партии отличается от т. Камкова или П. Сорокина? Нет, читатель газеты нашей знал лишь о репрессии против т. Камкова или „Воли Народа". Не „изюминками" и не фельетонами, а ответственными статьями строится идейная основа партии.
И не ссылайтесь, товарищи из Ц. К., на перегруженность работой, на отсутствие людей. Такого оправдания мы не примем от вас, ибо—если это так—вы должны либо дополнить себя новыми товарищами либо созвать экстренный съезд или Совет партии, чтобы об этом заявить и попросить помощи.
Если в партии царит сейчас худший вид разброда мысли, если—из-за партийных сплетен и пересудов— левых смешивают с такими течениями, от которых они дальше всего, то только Ц. К. и его орган в этом виноваты.
Необходимо для возрождения гаснущего духа партии вернуться к другим началам: прежде всего уважение и почтительное отношение к мысли товарищей, недопущение искусственной изолированности их в партии.
И вот почему—не сочтите этого маккиавелизмом—я и все мои левые товарищи являемся горячими защитниками прав «Воли Народа» и П. Сорокина. В этом зале нет больших врагов того течения в партии, которое мы называем „Сороковщиной", но именно, поэтому мы хотели слышать его полный голос, пока оно внутри партии. Мы не боимся этого течения и не боимся с ним бороться, а в этой борьбе нам меньше всего помогает направленное против него запрещение Ц. К. пользоваться лозунгом партии. Ибо «законопослушность» и „ортодоксальность" это— палка о двух концах, и она иногда бьет тех, кто ею помахивает слишком часто.
Вспомните, как вчера здесь, при мигающем свете лампы, П. Сорокин упрекал т. Ч. в непоследовательности, в неортодоксальности, и указывал, что т. Ч. уже перешел сам на позиции „Воли Народа". Товарищи, эта сцена была вчера иронией партийной истории, к которой надо уметь чутко прислушаться.
В партии уже воцаряется каторжный режим. Во фракциях С. Р. и С. Д., в Городских Думах не дают высказываться нашему левому меньшинству. „Левый" взят под подозрение, и он не допускается к ответственным постам в партии. И все делается во имя „престижа" пар-тии, во имя какого-то куцего единства ее.
Я не согласен с т. Д., что в деятельности Ц. К. не было совсем определенной линии. Нет, она была, но только в одной области, к несчастью. Только в репрессивных действиях против грешивших товарищей эта определенность проявлялась; только в дни 3—5 июля мы слышали определенные слова. И тот „металл" в голосе т. Г., который здесь все слышали, был в полной мере проявлен в этой политике. Но никакой металличности мы зато не слышали в идейном, положительном руководительстве партии. И это было хуже всего. Вот почему наше второе пожелание к партии: нужно умелое и ответственное литературное и действенное руководительство партии.
Иначе вся местная партийная жизнь будет руководить только сама собой, ибо ей нужна дисциплина разумная и идейная, а не держащаяся на репрессиях.
Мы также отводим постоянное указание на отсутствие людей в партии и в революционной демократии: люди есть. Людей нет потому, что их подбирают по фракционным признакам и потому, что везде хотят иметь «вёрноподданных» людей. Вспомним, что французская Коммуна 1870 г. имела еще меньше людей, но она жила и боролась не хуже нас; она из народа выдвинула нужных людей, а не только патентованных?» профессионалов. И русская демократия не без людей. Не надо думать, что мы—случайные всплески волны, случайно всплывшие на гребни их—единые и единственные люди и вожди революции. Мы все здесь случайно, и революция будет жить и без нас. Здесь опять остатки нашего подпольного революционного высокомерия.
Я кончаю заявлением о необходимости реформировать редакции «Дела Народа» в заседании Совета партии путем дополнения того небольшого состава, который в нем остался.
Я жалею, если кое о чем резко высказался здесь, но это был мой долг социалиста-революционера, который я, как умел, выполнил.

Наш Путь. 1917. № 2.