ПАРТИЯ
ИСТОРИЯ
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"

СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

автор Гольдберг И.Г.

Первая весть

I

Рассыльный, отправлявшийся два раза в месяц на верх за почтой, прибыл с пустыми сумками:
- Не было почты! - заявил он. - Втору недели никакой почты из Иркутского нету... Што-то доспелось, слыхать, в Петербурхе!
В низкой, грязной комнате волостного правления толпилась ссыльные. Они с утра ждали приезда рассыльного. И вот теперь приехал он ни с чем. А так жадно ждали они писем, вестей, книг и газет. Главное - газет!
За последний месяц почта стала сильно пошаливать. А тут откуда-то поползли слухи о каких-то событиях в центре, о беспорядках, о чем-то значительном и серьезном.
В колонии стало тревожно. Пошли догадки, предположения. Началась споры. - Ничего подобного! - кричали одни. - Какие там беспорядки? Что-нибудь с положением на фронте неладно, вот поэтому-то и почта шалит!
Но другие, и их было больше, останавливали этих маловеров:
- Оставьте, товарищи, бузить! В центре случилось что-то очень серьезное.
- Революция? - насмешливо спрашивали маловеры.
- Может быть и революция...
Мартовские дни еще держались по зимнему. Тайга вокруг деревни куталась в снегах. По утрам звонкие морозы протягивались от хребтов и нависали над темными избами. И из продымленных труб взвивались в белесое небо густые столбы дыма. Календарь кричал о приходе весны, а на окнах красовались ледяные узоры и день был еще короток и безсолнечен.
Жизнь в ссылке тянулась томительно. И эта томительность особенно обострялась теперь, в предчувствии весны, которая ведь придет же когда-нибудь. И еще больше обострялась она в этот год, полный предчувствий и признаков прихода нового, небывалого, долгожданного.
Там, за тысячи верст отсюда грохотала чудовищная война. Гибли целые армии, разрушались города, земля опалялась огнем и ядовитыми газами, земля обнажалась и становилась бесплодной. Там, далеко отсюда, проливалась кровь. И только отголоски, глухие, слабые отголоски доносились сюда и порою остро и больно волновали.
В деревне, затерявшейся в тайге, была небольшая колония ссыльных. Отрезанные от живой жизни, они жили мыслью о побеге. Но побег отсюда был труден, и не каждый мог рискнуть пуститься в неведомый, опасный путь по лесным чащобам, по бурным речкам и болотам. Был случай, когда однажды двое товарищей пустились в путь. Их снабдили всем, чем могли, они предварительно хорошенько разузнали у охотников о самой удобной и легкой дороге. Они ушли, овеянные радостным сознанием, что покидают ссылку, что идут на волю, где жизнь, где борьба. Оставшиеся прощались с ними, тая в себе горечь разлуки, смешанную с острой и скрываемой завистью. Им надавали поручений, с ними послали на волю тысячи приветов и наказов. Прошло несколько дней. О них ничего не было слышно. И в колонии радостно вздохнули, решив, что товарищи благополучно выбрались из тайги на верную дорогу. Но однажды под вечер, прежде чем урядник, являвший собою здесь главное и единственное начальство, успел спохватиться о побеге, к ссыльным пришел знакомый крестьянин и таинственно заявил:
- Беда, ребята! Ваши-то...
- Что случилось? В чем дело? - отгоняя от себя тяжелую догадку, встрепенулись ссыльные.
- Заплутались, видать, ваши... Из Степановской деревни сват приехал, сказывает: в борках человека без памяти нашли. Еле вздышет..
- Где он?.. А другой?
- Другого не нашли... А этот в Степановской лежит. Худо ему. Поди умрет.
Товарищи отправились в деревню Степановскую и там застали беглеца умирающим. Из бессвязного, отрывочного рассказа его можно было понять, что он с товарищем забрел в тундру, сбившись с дороги. По тундре они проплутали целый день, изодрали на себе одежду, измучились, обезсилили. Выбрались они отсюда только поздно вечером и в темноте пошли наугад. Шли незнакомыми местами, плутали, все больше и больше уклоняясь от верного пути. Когда они сообразили, что окончательно сбились с дороги, они после долгих размышлений и совещаний решили разойтись в разные стороны и по отдельности попытаться искать верный выход из тайги. После этого он уже не видел больше своего товарища и что с ним случилось, не знает. Сам же он, карабкаясь через громадные костры бурелома и валежника, сломал себе ногу. И тут бы ему совсем погибнуть, если б не набрели на него случайные охотники, проходившие этим местом.
Раненый долго хворал. Нога его поправлялась с трудом. Долгие месяцы лежал он в постели и товарищи лечили его как могли. Когда он, наконец, немного поправился, он походил на тень и остался хромым на всю жизнь. О втором же беглеце так ничего и не узнали. Очевидно, он погиб где-нибудь в тайге. Ибо, если бы он выбрался на волю, то непременно дал бы знать о себе сюда.
Эта попытка бегства всполошила начальство. Уряднику влетело за то, что он плохо следил за ссыльными. Ему на подмогу прислали двух стражников да из крестьян подрядили кой-кого, чтоб они посматривали за "политикой".
И в последнее время уже не повторялись такие попытки вырваться на волю.

II

А воля манила. Время от времени с воли просачивались вести, которые волновали, которые делали ссылку нестерпимой, невыносимой. В газетах, которые приходили сюда с громадным опозданием, проскальзывали намеки, глухие предзнаменования, неуловимые, неясные, но упорные признаки того, что там, в больших городах что-то готовится, что-то назревает. Об этом же говорили и редкие письма от родных и товарищей. Но нельзя ничего было установить из этих намеков и слухов. Ничего определенного и ясного. И в колонии порою вспыхивали споры. Эти споры волновали, горячили, возбуждали. Эти споры вливали в ссыльных еще большую жажду уйти отсюда, уйти скорее, как можно скорее.
- Там борьба развертывается! - говорили многие. - Там настоящее дело! Туда! Домой! В борьбу!...
В деревне было тихо. Затерянная, оторванная от жизни, она в эти годы, особенно, затихла. Война схватила своей цепкой рукою и ее. Грохот войны донеся и сюда и наполнил потемневшие избы острым горем. Осталась деревня без работников, без промышленных мужиков, уходивших в положенное время в тайгу за зверем. И бабы охали и несли на себе бремя хозяйства и горечь разлуки с близкими, сгоравшими где-то там, на далеких полях сражения. И бабы, заходя к ссыльным, особенно к молодым, оглядывали их, как-то по-своему, по-хозяйски оценивали их и, шумно вздыхая, говорили:
-Вот фартовые вы, политические. Не берут вас в солдаты... Вот моего-то угнали. А из вас и не берут! Какой такой манифест на вас, что воевать вас не гонют!?
И некоторые ссыльные, тая в себе подобие какого-то смущения, отвечали:
- Погоди, тетка! И нам придется повоевать! Только не на этой, а на другой, совсем другой войне!..
Бабы не понимали их, недоверчиво качали головою и уходили, обиженные и тоскующие.
Потом приходили старики - слушать новости из старых газет. Они слушали и так много недоуменных вопросов оживало в их глазах, так много жалоб срывалось с их уст.
Позже пришли первые калеки - отбросы войны. Безрукие, безногие. Они шли на своих костылях по яркому, непорочно белому снегу, шли из дому в дом к соседям, к сватовьям, к родственникам. И рассказывали. И из этих рассказов выростал ужас войны, стоглазый, тысячерукий ужас великой бойни.
Тогда все они снова приходили к ссыльным, к "политике", которая ведь должна же все знать, и пытливо и сурово спрашивали:
- Пошто это все? Для чего?.. Пошто такая напасть?...
И ссыльные, как умели, рассказывали, объясняли.
Но шныряли вокруг урядник, стражники и пособники их, и рассказывать и объяснять приходилось скупо и сдержанно.

III

И вот рассыльный приехал без почты. Волостной старшина, хитрый и с виду добродушный старик, сказал писарю:
- Лафа тебе, Степан Макарьич! Гумаг нету, ну и делов тебе не стало. Пойдешь, поди, чай с бабой распивать!
- Сейчас нету, а после вдвое будет!
В волостное пришел урядник. Он встревоженно посмотрел вслед ссыльным, уходившим разочарованно и возбужденно без почты. Старшина встретил его вопросом:
- Что ж это такое, что никаких бумаг, никакой почты не пришло?
- Окончательных сведений не имею - важно и загадочно ответил урядник. - Но соображаю, что установлено это начальством. Свыше! И предлагаю за политическими наблюдение усилить. Надзор строжайший.
- Разве что дознато на их счет? - встревожился старшина.
- Имею секретные сведения. Без разглашения. В общем - по инструкции!
- По инструкции?! - уныло повторил старшина и прибавил: - Хлопот с этими политическими, не приведи господь!
Писарь подобострастно засмеялся:
- Беспокойная нация!
В деревне стало тревожно. Ссыльные собирались вместе у кого-нибудь одного из товарищей и до полуночи спорили. Стражники подглядывали, подслушивали и докладывали:
- Шумят! Курят, аж от дыму сине в избе, да шумят. А об чем - не понять!
У урядника глаза зло округлялись от таких донесений и он кричал на стражников:
- Понять должны! Непременно!.. Они, может быть, о незаконном совещаются, о противоправительственном!
-Никак нам не понять! - уныло повторяли стражники.
Однажды урядника прорвало, и он явился в сопровождении стражников и сотского на квартиру, где собралась почти вся колония.
- На каком основании незаконное собрание? - грозно спросил он, тщетно стараясь скрыть свое беспокойство и смущение.
Его встретили насмешливо:
- Раз собрание незаконное, - смеясь пояснил ему один из ссыльных, - то какие же могут быть основания! Собрались - и все тут. Именины справляем.
- Именины... - раздраженно повторил урядник. - Именины так не справляются. У именин признак другой...
- А у нас вот как раз только так! Это самый явный признак наших именин! Самовар и калачи!
Самовар, действительно, попыхивал на столе. И калачи были нарезаны, и даже какая-то рыба лежала на тарелке.
Уряднику пришлось уйти ни с чем. Когда он уходил, в догонку ему раздалось насмешливо:
- А вы бы, господин урядник, не старались бы очень-то! Не стоит!
Обернувшись у самого порога, урядник вспыхнул.
- Я присягу принимал! Мое старанье по службе полагается!
- Ну-ну, старайтесь!..
Так протянулось томительно время до приезда второго рассыльного. Последние два дня перед его приездом были самыми мучительными. Ссыльные выходили на дорогу и часами смотрели вдаль белой заснеженной реки, по которой извивалась заставленная вешками, изъезженная дорога. Снег поблескивал настом.
Дорога побурела. С хребтов веяла острые ветры. Река лежала мертвая, пустынная, далекая. И на ней такая же мертвая и пустынная извивалась дорога.
Ссыльные взбирались на высокий бугор и молча часами глядели в ту сторону, где из-за поворота мог каждую минуту показаться рассыльный,
А он все не ехал. И так, в томительном, непереносимом ожидания проходили дни. Возбуждение среди ссыльных нарастало. Нарастала тревога. И вместе с возбуждением и тревогой оживали надежды.
Наконец, поздно вечером, когда его уже перестали ждать, приехал рассыльный. К волостному правлению устремились толпою ссыльные, сразу же проведавшие о приезде рассыльного. У дверей волостного правления их встретили стражники
- Нельзя вам туды! - заявили они ссыльным.
Окна в волостном были ярко освещены. За покрытыми льдом стеклами ползали и мелькали тени. За этими окнами, знали ссыльные, там, внутри волостного писарь и старшина разбирают почту. Там, куда их почему-то не пускают, - долгожданные вести, письма, газеты. Ссыльные оттолкнули стражников и вошли в волостное.
Навстречу им поднялся из-за стола, на котором свалена была привезенная рассыльным почта, урядник. У него было растерянное лицо. Страх и смущение были на этом лице.
- На каком основании... - начал было он. Но писарь, рывшийся в каких-то бумагах, вскочил на ноги и с притворной радостью крикнул:
- Поздравляю, господа!.. С окончательным изменением положения!
Ссыльные быстро прошли к столу. Урядник посторонился. Волостной старшина тоже отодвинулся в сторону. Ссыльные взглянули на них, на груду бумаг, газет, писем.
- Революция! - крикнуло несколько голосов.
- Революция!.. Да здравствует революция!..
Огонь в большой лампе вздрогнул от этих криков. Вздрогнул и урядник...
...Был март тысяча девятьсот семнадцатого года.
А вдали на горизонте вырисовывались контуры великого Октября.

газ. "Восточно-Сибирская Правда" (Иркутск) - № 279 - 1933