ПАРТИЯ
ИСТОРИЯ
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"
"В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ!"

СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

автор Витязев П.

П. Л. Лавров и Н. К. Михайловский

Философия Лаврова и Михайловского,
как русская идеология, переживет еще не
одно поколение.
Д. Н. Овсянико-Куликовский.

Русская история своей властной рукой спаяла эти два имени в нечто целое и единое. На ее страницах они стоят рядом, как родоначальники одного направления, как главные выразители дум и переживаний целой исторической эпохи.
Они едины только исторически. Если же их сравнить по параллели психологической, то это два различных человека, две резких противоположности. И по темпераменту, и по своему духовному складу: это – два крайних полюса.
Возьмите Михайловского. Это – воплощенная страсть. Это – кипучее, бурливое чувство, которое бьет между строк, волнуя читателя. Вы невольно ощущаете в его статьях чувства и настроения эпохи. Наряду с теоретической мыслью струится сама жизнь с ее волнениями и страстностью. Михайловский был не способен покинуть грешную землю и уйти в заоблачные выси теории. «Иногда среди самого процесса теоретической работы – сознается Михайловский, - привлекала меня к себе своею яркою и шумною пестротой, всею своею плотью и кровью житейская практика сегодняшнего дня, не я бросал высоты теории, чтобы через несколько времени опять к ним вернуться и опять бросить» (Собр. Соч., том 1, предисловие, стр. VI). Эта психологическая особенность Михайловского сделала из него публициста, полного огня и жизни. И какую бы тему он не брал: философскую, социологическую, критическую, все равно, - во всем был виден публицист, во всем преобладала публицистическая форма над чисто научной. Мысль Михайловского, как бы она не была теоретична, всегда конкретизировалась жизненной практикой, насыщалась соками жизни. Вот почему мысль Михайловского, всегда порывистая, всегда кипучая, всегда неровная, прежде всего действовала на чувства читателя и легко воспринималась им.
Возьмите теперь Лаврова. Сухая, чисто абстрактная, философская мысль. Ни малейшей крупинки чувства или настроения вы не встретите в его писаниях. Он как бы писал вне исторических у условий времени и места. Он легко уходил в высоты теории. Эта холодная логика мысли, как бы оторванная от грешной земли. И если у Михайловского во всем преобладал публицист, то у Лаврова философ. О чем бы он не писал: о социологии, истории, на политическую тему дня, - во всем виден философ, во всем научная форма вытесняет все остальное. Лавров не волновал, а убеждал. Действовал не на сердца, а на ум...
Михайловский был страстный полемист, и всегда вызывал своими выступлениями бурю негодования, или сочувствия. «Михайловский предпочитал полемику, - пишет о нем его идейный противник, - и сумел отточить это свое всегдашнее оружие до необычайной остроты, выработал из себя редкого, сокрушающей силы полемиста» (Неведомский, «Мир Божий», № 4 за 1914 г., стр. 11). «Его нельзя было не чувствовать, - пишет другой противник, - он вносил с собой мысли и страсть писательского темперамента, возбуждавший вокруг целую бурю чувств. И по поводу каждого затронутого им вопроса закипала борьба, в которой... была жизнь яркая, сверкающая и здоровая» (А. Б. Богданович «Мир Божий» за 1904 г., № 3, стр. 11).
Лавров, наоборот, всегда избегал полемики. За всю свою жизнь он вступил в нее два раза. В 1861 против Писарева и Антоновича и в 1874 против П. Ткачева. Оба раза он был на это вынужден и сделал это крайне неохотно. Относительно полемики против Ткачева, Лавров открыто заявляет в своей автобиографии, что это «было вообще несогласно с его литературными привычками» («Вест. Европы» за 1910 г. № 10, 103). Все выступление Лаврова в литературе носили характер чисто научный и не волновали ни противников, ни читателей.
Михайловский был страшная стихия. Богато одаренный, почти гениальный философский ум, громадная начитанность, колоссальные природные данные, но при всем том полное отсутствие дисциплины, системы, умения научно работать. Это – громадный самородок. Он разбрасывался на все стороны, с удивительной легкостью намечал грандиозные перспективы для науки, схватывал налету самые сложные вопросы, но все это гибло от жизненной натуры, ищущей ощущения житейской практики.
Лавров, наоборот, отличался строго научной дисциплиной и системой. Он уступал Михайловскому в дерзости, смелости и оригинальности при построении идей, но зато он превосходил его своей эрудицией и выдержанностью. В нем был истинный ученый, истинный философ, который не давал ему разбрасываться. «Его истинным призванием, - пишет Овсянико-Куликовский, - была деятельность независимого ученого и мыслителя, университетская кафедра, на которой он явился бы, бесспорно, одним из замечательнейших представителей научной философии» («Истор. Русской интеллигенции» т. II стр., 234). Относительно Михайловского этого сказать нельзя. Он был прирожденный литератор-публицист.
Помимо этих внутренних, чисто психологических противоположностей, были еще различия и внешние.
Михайловский был блестящий стилист и обладал несомненным литературным дарованием. Его статьи были легки и литературны с внешней стороны. Манера письма была легкая, доступная. Все это в соединении с страстным темпераментом Михайловского делало его писателем, который будировал читателя, захватывал его властно и сильно. В нем чувствовался вызов, юношеский задор и призыв. Поистине, он был «трубой, зовущею на бой». Помимо всего этого Михайловский был еще и критик. Заняв в литературе место Писарева, он стоял в центре умственной и общественной жизни. Действовал в России вблизи жизни, как ее непосредственный деятель. В силу этого влияние Михайловского было сильнее и след его в русской общественности кажется более ярким и заметным.
Лавров был лишен литературного дарования. Внешняя форма его письма грузна и тяжела. Отсутствие внутреннего огня делало его статьи еще более трудными для читателей. К тому же он жил всю свою жизнь за границей. Он был только наблюдателем русской жизни. Непосредственные чувства и волнения до него доходили слишком поздно. Писать ему приходилось под разными псевдонимами. В силу этого не было связи учителя с именем Лаврова. Его идеи, если и действовали, то только анонимно, без имени автора. Вот почему след Лаврова в русской общественности кажется менее ярким и заметным в сравнении с Михайловским. На деле же действительное влияние его в русской жизни было также глубоко, как и Михайловского. Только действовали они в разных областях и разными способами...[1]
Что же соединяло этих двух мыслителей. Чем они родственны друг другу? Соединяло их общее искание правды, распадающейся на истину и справедливость. Научная истина, объясняющая весь мир в том числе и человека, справедливость, дающая возможность оценивать этот мир и изменять его в лучшую сторону – вот чему служили и Лавров и Михайловский. Это – вечно старая и вечно юная проблема о сущем, как оно есть, и должном, как хотелось бы человеку...
Н. Михайловский всю свою жизнь искал эту Правду, соединяющую в одно целое истину и справедливость. Вот почему он не был никогда догматиком. Никогда не застывал на раз принятых формулах. Его деятельность – вечное кипение, вечное искание и вечное беспокойство. Он без конца расширял свое миросозерцание и только смерть оборвала этот процесс искания. Вот это то духовное беспокойство Михайловского, это бесконечное бурление, вечный мятеж против застывших догм науки, страсть искания и делают его жизненным и по настоящую минуту...
Ему прежде всего нужна была Правда, которая «как солнце должна отражаться и в безбрежном океане отвлеченной мысли, и в малейших каплях крови, пота и слез, проливаемых сию минуту» (том 1, предисловие, стр. 5 и 6). «Я никогда не мог поверить, - говорит он дальше, - и теперь не верю, чтобы нельзя было найти такую точку зрения, с которой правда–истина и правда- справедливость являлись бы рука об руку, одна другую пополняя... Правда в этом огромном смысле слова всегда составляла цель моих исканий» (Jbidem, стр. 5). «Мне нужно, - пишет он Е. Летковой, - чтобы была на небе звезда, одна, ясная, чудная, и чтобы я мог ходить к ней плакать и смеяться. И поживу, и восхвалю Бога моего, Бога истины и справедливости» («Рус. Бог.» № 1 за 1914 г., стр. 372). Итак, Михайловский искал Правду, чтобы слить в ней два мира: объективный и субъективный, мир вселенной с миром человеческим. Дуализм, разорвавший их на части, должен исчезнуть. Но где найти основание для этого соединения? Как добиться монизма? Путь для этого единственный – взять в основание своего учения живую человеческую личность, как конечную реальность и как высшую идеальность.
Исследуя историю человечества в отношении к судьбам личности, Михайловский находит, что оно в данном случае проходит три стадии. Древнейший период антропоцентрический, когда человек наивно считал себя центром всего мира и цель всех мировых процессов видел в служении этому «я». Второй период эксцентрический, когда человек стал себя считать частицей всего мира и общества. Наконец, третий должен наступить, как конечная стадия развития человечества. Это будет период субъективно-антропоцентрический. Он даст дружный синтез первых двух периодов на чисто научной почве и человек опять поставит себя в центр мира, но не наивно, как дикарь, а вполне сознательно. «Опять человек становится мерилом вещей, - пишет Михайловский, - но на этот раз уже сознательно. Дуализм опять сменяется монизмом. Границы науки совпадают с границами человека, как существа цельного и единого. Человек может познавать только явления и те постоянные отношения, в которые они становятся друг к другу. Сущность вещей – вечная тема. Нет абсолютной истины, есть только истина для человека, и, за пределами человеческой природы, нет истины для человека» («Что такое прогресс» т. 1, стр. 104-105).
Исходя из этого, Михайловский пришел к выводу, что «все здание Правды должно быть построено на личности» (т. 4, стр. 161). «Необходимо, - заявляет он, - ввести в свою систему человека, как целостное неделимое, центром не только теоретических, а и практических вопросов, т. е. связать научным образом вопросы о теоретической истине с вопросами о практическом благе» (т. 1, стр. 105). Итак, носителем Правды может быть только человек и только в нем одном могут слиться истина и справедливость, сущее и должное.
И вот Михайловский, разрешая эту проблему, строит социологию личности. Он создает знаменитую «Борьбу за индивидуальность», как основное начало всей жизни. Человек в его системе становится целью и критерием для всего сущего. Солидарность и общественность есть лишь средство для гармоничного целостного развития человека в физическом, эстетическом отношении. Для этого необходимо воплощение истины и справедливости в обществе, необходим прогресс, который есть – «постепенное приближение к целостности неделимых, к возможно полному разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми» (т. 1, стр. 105).
Свое учение Михайловский назвал «двуединой правдой». Осуществление его в жизни, создавало своего рода религиозное сочетание, ибо давало место и истине и справедливости в их неразрывном синтезе. «Под религией, - писал Михайловский, - я разумею... именно ту неразрывную связь понятий о сущем (наука) и долженствующем быть (мораль и политика в обширном смысле), которая властно и неуклонно направляет деятельность человека» (т. 6, стр. 124).
Перейдем теперь к учению Лаврова и мы здесь встретим ту же проблему, что и у Михайловского. Лавров также отмечает три стадии в развитии человека в отношении окружающего его мира. Вначале был период чисто «субъективного взгляда на себя и природу» («Истор. Письма» 1906 г., стр. 100). Затем он сменился объективным, когда человек сознал себя «продуктом внешнего мира» (Jbidem стр. 10). В результате, нужно для будущего и настоящего дать синтез как субъективного так и объективного начала. «Человек, - пишет Лавров, - снова стал центром всего мира, но не для мира, как он существует сам по себе, а для мира, понятого человеком, покоренного его мыслью и направленного к его целям» (Jbidem стр. 10). Анализируя человеческую личность, Лавров находит в ее сознании «влечение перестроить мыслимый мир по требованиям истины, реальный – по требованиям справедливости» (Jbidem стр. 33). Перед нами опять вырисовывается проблема сущего и должного. «Мысль человека, - пишет он, - имеет двоякое отношение к реальному миру. Он воспринимает его теоретически, как познаваемый мир и она входит в него практически, как в нем действующая» («Русское Слово» 1861 г., № 8 «Моим критикам» стр. 102). Перед Лавровым также встал вопрос о дуализме теории и практики, истины и справедливости. И эту проблему ему пришлось разрешить в философии.
Лавров признал все школы философии, которые искали сущность вещей, несостоятельными и метафизическими. «Я скептик в метафизике, - пишет он, - и сущность вещей признаю недоступною разысканиям человека» (Jbidem стр. 100). Поэтому, тот, кто берет за основу своей философии разум, как Гегель, вещество, как материалисты, Промысел, Бога, безусловное, - все они не научны. Нельзя строить философию на принципе, взятом вне человека, ибо нам доступны не сущность вещей, а только явление, проходящие через психофизическую организацию человека. Этим и объясняется кризис всех философских систем. Исходя из этого, Лавров в основание своей философской системы «ставит целую человеческую личность или физико-психическую особь, как неоспоримо данную» ( «Антропол. Точка зрения в фил.» Энциклоп. Слов 1862 г. т. 5, стр. 7). Но цельность человека требует полной жизни, т. е., всестороннего развития. «Требование полной жизни, - пишет Лавров, - есть требование одновременного развития в себе знания, творчества и жизненной деятельности. Требование цельной жизни – есть требование соглашения творчества и деятельности сознанием, требование философской системы, охватывающей все три начала в одно стройное целое» («Русское Слово» 1861 г., № 8, стр. 91-92). Мы видим, что в философии Лаврова гармонично сливаются теория и практика, истина и справедливость в одном монистическом начале – человек. «Основною точкою исхода философского построения, - говорит Лавров, - является человек, проверяющий себя теоретически и практически развивающийся в общежитии» («Вестн. Европы» № 11 за 1910 г., стр. 85).
Философия Лаврова есть не только философия теоретического неба, а прежде всего философия жизни. Она связывает науку с жизнью. Связывающим звеном является для нее человеческая личность. «Человек, как познающий, творящий и живущий, - пишет Лавров, - явился нам единым развивающимся человеком и сущность этого единого развития оказалась философией... Философствовать, это – развивать в себе человека, как единое стройное существо» («Три беседы о совр. значен. философии»; «Отеч. Записки» 1861 г. № 1, стр. 142).
Мы видим, что у Лаврова, как и у Михайловского, правда-истина и правда-справедливость слились в живом человеке. Свою систему Лавров назвал антропологизмом. И если Михайловский создал социологию личности, то Лавров создал философию личности. В теоретической части его философии берется личность, как нечто данное. Практическая же философия Лаврова дает нам личность, развивающуюся и действующую на основе своего гармоничного, всестороннего и целостного проявления. Отсюда и вытекает форма прогресса – «развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении, воплощение в общественных формах истины и справедливости» («Истор. Письма» стр. 51). Эта формула целиком совпадает с пониманием прогресса Н. К. Михайловским.
Итак, мучительная проблема о сущем и должном истины и справедливости находит философское разрешение в человеческой индивидуальности, как основе социологии и философии и практическое в деятельности этой человеческой личности в общежитии. Эту грандиозную работу и выполнили Лавров и Михайловский. В этом их громадная историческая заслуга в прошлом, в этом их жизненное значение в настоящем.
Мы видели, что в человеческой личности сливается истина и справедливость, т. е. мир объективный и субъективный. Отсюда необходимость для человека иметь два критерия, два метода для научных построений – объективный и субъективный. Первый метод употребляется для всего внешнего мира, где человек растворяется в виде пылинки. Этот метод есть отражение правды-истины и дает нам познание о сущем, т. е. о том, что есть в действительности. Субъективный метод употребляется для изучения человеческой деятельности, где человек уже не пылинка, а начало волевое, полное целей и желаний. Этот метод есть уже отражение правды-справедливости и дает нам познание о должном, т. е. о том, чего хочет и желает человеческая личность...
Философия Лаврова и Михайловского оригинальная, чисто русская философия. Ее отличительные признаки – цельность и жизненность. Это была не только философия действительности, объясняющая мир, как он есть. Одновременно она была и философией действия, дающей возможность практически принять ее в жизни. Она давала полное удовлетворение человеку во всех его стремлениях. Овсянико-Куликовский прекрасно схватил эту сущность Лаврова и Михайловского. «Они, - пишет он, - искали высшего синтеза мысли, чувства и воли, объединение в широком идеале разрозненных элементов положительной науки, современных идей философии и запросов жизни, и создали оригинальную русскую философию – род религии, которую Михайловский назвал системою «двуединой правды», а Лавров – «антропологизмом» («Истор. Рус. интел.» т. 2, стр. 247). На эту же особенность указывает и В. Чернов. «Социологическая доктрина, - читаем мы у него, - неразрывно связанная для нас, русских, с именами Лаврова и Михайловского, имела такую власть над умами и сердцами целого рода активнейших поколений русской интеллигенции именно потому, что она являлась единой и целостной системой, дававшей удовлетворение разом и теоретическим и практическим потребностям ее приверженцев... Слияние и реального и идеального, объективного и субъективного, теоретического и практического моментов – есть ее основная черта, которая проходит красною нитью через всю ее архитектуру, начиная от самых общих и отвлеченных положений и кончая самыми частными, конкретными... Она была сооружением, как бы высеченным из одного цельного куска гранита...» (Философские и социологические этюды, стр. 6).
Когда-то во время страстных споров о славянах и о их новой культуре Лавров заявил, что русские могут сказать свое новое слово только в философии. И слово это следующее. «Наука и жизнь в их философском единстве, личность и общественность в единстве свободного взаимодействия, истина - естественная справедливость общественная в единстве человеческого убеждения, история и идеал в единстве человеческой деятельности – лишь таковы могут быть основы новой проповеди» (Философия истории у славян; «Отеч. Записки» 1870 год, № 7, стр. 125). В этих немногих словах вся философия Лаврова и Михайловского. И Лавров верил, что «русские могут быть начинателями этого движения» (Jbidem стр. 126). Страстно искать и познавать правду-истину, воплощать в жизнь правду-справедливость, отстаивать ее и бороться за нее – вот завет этих мыслителей. И я закончу свою статью словами Лаврова – «идите же и сделайте свое дело, делайте неустанно!».


примечание:
1. Тех, кто интересуется значением и ролью П. Лаврова в русской общественности я отсылаю к своей статье – «Чем обязана русская общественность П. Лаврову?», которая появится в февральской книжке «Ежемесячного Журнала».

газ. "Вологодский Листок" - № 809 - 25/01/1915